Благословение

 
9.07 как бороться с отчаянием и унынием&
Пользовательского поиска

Здравствуйте. Посоветуйте пожалуйста как бороться с отчаянием и унынием? Заранее благодарна.

Ответ: Уныние захватывает в свой плен, когда человек теряет надежду, или в различных скорбных обстоятельствах, или во время болезней, а затем приходят помыслы, что

— великое его страдание в настоящее время

— впоследствии еще более увеличится,

— что он оставлен Богом,

— что Бог о нем уже не печется,

— что все это с ним случилось без Промысла Божия, и

— что ему только одному приключилось это, а у других этого никогда не было и не бывает.

Это не так. Тяжкое состояние духа скоро изменяется, а за ним следует посещение милости Божией и утешение.

Как в этот злолютый час человек не думает уже, что он сможет продолжать свой добрый подвиг, потому что все доброе представляется ему отвратительным; так по окончании уныния

— все для него просветляется,

— все скорбное исчезает как будто его и не было,

— он опять находит себя усердным к доброделанию, и

— удивляется изменению своему на лучшее;

— еще больше чувствует благодарность к Богу, узнав, что верен Господь и никогда не попускает на нас искушений выше сил наших (I Кор. 1О, 13).

Дух уныния с особенной силой подходит к тем подвижникам, которые живут в безмолвии, в соединении с духом скорби он бывает еще тягостнее.

“Один старец пребывал в пустыне, имея расстояние от воды на две мили. Однажды, прошедши почерпнуть воды, впал он в уныние и сказал:

— Какая польза в труде сем? Пойду, поселюсь ближе к воде.

Сказав это, он обратился назад — и видит кого-то идущего за ним и считающего шаги его. Старец спросил его:

— Кто ты?

— Я Ангел Господень, — отвечал тот, — я послан исчислить шаги твои и воздать тебе награду.

Услышав это, старец воодушевился и ободрился, и отнес келлию свою еще далее — на пять миль от воды.

Различаются два основных рода уныния — уныние при полной подавленности духа, без чувства какого-либо озлобления, и уныние с примесью чувства злобы (23, 197).

Замечательно, что, судя по изречениям подвижников, они не были знакомы с унынием, к которому примешивалось злобное чувство. Это, конечно, объясняется тем, что чувство озлобления подвижники искореняли, ведя непрестанную борьбу с собой и со своими страстями. Но зато их иногда преследовала, как видно из “Добротолюбия”, беспричинная подавленность духа (23, 197).

— Когда уныние, — говорит Кассиан Римлянин, — нападает на бедную душу инока, то порождает ужас от места, отвращение от келлии и презрение к братьям, с ним живущим или на некотором от него расстоянии... самого же его совсем разленивает — заставляет вздыхать и жаловаться, что, сколько времени прожив здесь, нимало не преуспел и никакого не стяжал плода духовного, когда мог управлять другими и многим приносить пользу... (23, 199).

Такой упадок духа Кассиан приписывает особому действию падшего духа, который “всю душу охватывает и ум потопляет” (монах Евагрий).

Феофан Затворник рассказывает о состоянии одного из его учеников:

— Молюсь рассеянно, — пишет ученик, — читаю без охоты. На душе темно и мутно... Бросаюсь на колени перед иконой и взываю к Богу... а все неспокойно на душе; иногда целая буря поднимается... буря каких-то неопределенных мыслей, неясных желаний, стремлений неизвестно к чему... это самые трудные минуты... молюсь, борюсь, и нет облегчения. Наконец, успокаиваюсь, а тогда охлаждение находит... ни к чему нет охоты, пусто и холодно на душе (23, 200).

Так изображается подавленное состояние души в сочинениях христианских подвижников.

Уныние с примесью злобы довольно часто встречается у интеллигенции и описывается в художественной литературе (у Толстого, Андреева и т.д.), излагается в философских трактатах, но мы не будем к ним обращаться, добавим только, что

* уныние — это хроническая форма печали, которую человек запустил в себе, с которой он не боролся (23, 205).

* Человек, пребывающий в унынии, допустил воздействие темной силы, растравляющей эту страсть и прилепившейся к больной душе, и этим виновен пред Богом.

Если уныние — это смертный грех, то ОТЧАЯНИЕ — это уже не грех, а сама смерть духовная, — читаем в “Трех разговорах” В.С. Соловьева (23, 206).

Отрицание смысла и ценности жизни при отчаянии появляется или “вследствие невыносимых страданий, или как результат пессимистического мировоззрения, в силу которого жизнью вообще дорожить не следует, причем человек уверен, что надежда на лучшее будущее бессмысленна” (23, 206).

В этом определении отчаяния можно увидеть два главных вида:

— отчаяние в острой форме как следствие страданий, надвинувшихся на человека, и

— отчаяние длительное, хроническое, как результат известного мировоззрения, укрепляемого, с одной стороны, ударами судьбы, а с другой — тем, что зло часто торжествует в нашем земном мире (23, 206).

Отчаяние предшествует самоубийству, самому страшному греху, сразу отправляющему человека в ад, место, удаленное от Бога, где и света Божия нет, и радости нет, один мрак и вечное отчаяние...

У Леонида Андреева есть рассказ под названием “Сергей Петрович”. Это история одного молодого студента Сергея Петровича, который совершил страшный грех самоубийства, из-за “болезненного эгоизма и чрезвычайной гордости, ненормальное развитие которых вызвало болезнь, называемую извращением морального чувства. Эти страсти заставляли страдать его невыносимо, и в этом настроении Сергей Петрович прочитал слова Ницше:

— Если жизнь не удается тебе, если ядовитый червь пожирает твое сердце, то знай, что удастся смерть (23,217).

Эти слова и навели молодого студента на мысль о самоубийстве. Но сначала его охватил страх, а затем охватила и жажда жить.

— Жить! Жить! — думал Сергей Петрович, сгибая и разгибая послушные гибкие пальцы. Пусть он будет несчастным, гонимым, обездоленным; пусть все презирают его и смеются над ним; пусть он будет последним из людей, ничтожеством, грязью, которую стряхивают с ног, но он будет жить, жить! Он увидит солнце... Сергей Петрович вспомнил отца и мать и ужаснулся, и умилился. Он мысленно целовал морщины, по которым должны были скатиться слезы, и сердце его разрывалось от ликующего победного крика — я живу! я живу!.. (23, 218)

Но страсти оказались сильнее. Внезапно мелькнула мысль, что он, Сергей Петрович, — трус и бахвал, и что если он останется жить теперь, он возненавидит себя и ему придется выпить такую полную чашу самопрезрения, перед которой яд окажется нектаром (23, 219).

— То, что испытывал Сергей Петрович, — говорит далее Леонид Андреев, — было похоже на горделивый и беспорядочный бред мании величия...

Как видно из рассказа, непосредственный толчок к самоубийству дала эта мелькнувшая мысль, ворвавшаяся в мозг Сергея Петровича, мысль, что если он не убьет себя, то будет трусом, рабом и бахвалом...

Этот толчок автор интуитивно выразил словами “мелькнула мысль”, но мы понимаем, — пишет М.В. Лодыженский, — что этот набег мысли вторгся в обезволенный мозг Сергея Петровича из сверхчувственной области зла — из той сферы, которую мы зовем потусторонним миром, где гнездится темная сила (23, 219).

Как гипнотизер внедряет свою волю в гипнотизируемого, так действует и падший дух, приводя людей как бы в состояние гипноза, затуманивая их волю и сознание, чему помогают злые страсти и состояние отчаяния самого человека, и вот тут-то темная мистическая сила губит обезволенного человека, тут-то враг, как говорят подвижники, набежав, “накидывает на него свою петлю” (23, 224).

Описание самоубийства часто вызывает ложное представление, что человек, совершающий этот поступок, герой, жаждущий особых наслаждений, презирающий пошлость жизни и бросающий всем громкие обвинения (23, 229), как это произошло после издания Гете “Страдания молодого Вертера”.

Произведение вызвало такой интерес, а описание этого злодеяния изложено так романтично и привлекательно, что за этим последовала целая волна самоубийств, так что Гете пришлось обратиться к своим читателям с просьбой “сочувствовать его герою, но не подражать его поступкам”.

Самопроизвольный расчет с жизнью вопреки здравому разуму и нравственному осмыслению, отрицание жизни, полной высоких идей и целей, открытых христианством, отрицание торжества жизни, “непобедимой в самой смерти, и через самую смерть развивающуюся в бесконечность”(С. Чичагов), — удел несчастного человека, не увидевшего Света Христова, просвещающего всех, и уходящего во мрак отчаяния, смертного греха и злодеяния.

Отчаяние приводит к наркомании, пьянству, блуду.

Вот что рассказала О., впоследствии избавившаяся от этих злых страстей:

— Я химически зависима — я употребляла все: тяжелые наркотики, алкоголь, транквилизаторы, средства для наркоза...

Для нас естественный вопрос: почему это произошло?

— Для меня до сих пор загадка — как могла так измениться моя жизнь, со мной происходили такие вещи, которых я совсем не ожидала. В детстве я училась в престижной школе, училась хорошо. Правда, у меня были проблемы взаимоотношений со сверстниками — был период, года два, когда одноклассники меня сильно травили. Всю дорогу я была замкнутой, одинокой. Не знаю почему, но ребята в школе считали меня странной. Однако, к десятому классу мое положение как будто улучшилось. У меня были такие ожидания, мечты насчет моей дальнейшей жизни — поступить в институт, меня давно уже интересовала медицина, получить такую “крутую” профессию. Не знаю, как это выразить, но во мне уже тогда сидел какой-то червь — я как будто заранее знала, что в институт поступить у меня не получится, что с парнем мне придется расстаться... Кажется, я не представляла, что для того, чтобы чего-то достичь, надо бороться.

Год после школы я проработала в родильном доме санитаркой. Там были сотрудники, с которыми у меня сложились нормальные взаимоотношения, но там же я встретилась с тем, что мою работу считали грязной. Это был очень тяжелый труд — сутками, и я испытала много унижения.

Оставалась надежда на институт. Я сдала вступительные экзамены, мне не хватило одного балла до “проходного”. Я не выдержала этих испытаний, я сломалась. Почему-то я решила, что теперь мне уже “нет места в этой жизни”, и единственное, что мне остается — это уничтожить себя. Это может показаться странным, но я почему-то сознательно захотела стать наркоманкой — это казалось мне таким романтичным...

С алкоголем и наркотиками я познакомилась на работе — пила вместе с сотрудниками, а потом начала воровать реланиум, препараты для наркоза. Первую внутривенную инъекцию я сделала себе самостоятельно, никто меня не учил — и я впервые в жизни почувствовала облегчение, утешение — это мне очень понравилось. Очень скоро я уже жила “от одного укола до другого” — меня интересовало только это. Я плюнула и оставила мысли о возможности дальнейшей учебы. Очень скоро я потеряла работу и попала в психиатрическую больницу. Для моих родственников это было ударом.

После больницы я только и занималась поиском, что бы употребить. В ход шло все: таблетки, алкоголь. В этот же период мои родственники прилагали всяческие усилия, чтобы остановить мое употребление, но я кричала:

— Оставьте меня, наркотики — это мой путь в жизни!

Были скандалы, ссоры. Они таскали меня по всяким врачам, но это было бесполезно.

Как-то раз мать предложила мне пойти в Церковь и окреститься. Я пошла, меня крестили. Я не верила в Бога, но я сделала это, чтобы родственники от меня отстали. Но сейчас я думаю, что это действительно было то зерно, которое потом проросло и перевернуло всю мою жизнь. Но это так, отступление. Путь к наркотикам оказался вовсе не романтичным, скорее, наоборот. Дальше начался кошмар. Почему-то во мне появилось столько ярости, злости — как будто дьявол в меня вселился: я устраивала скандалы дома, бросалась на родственников с молотком, с табуреткой, резала вены, начала употреблять первитин.

Когда я попробовала в первый раз, я поняла, что это и есть то самое состояние, которое я искала всю жизнь. Дальше — мутный пьяный бред... Моя зависимость прогрессировала очень быстро. Уже через два года я не могла ни дня обходиться без наркотиков. Я чувствовала себя все хуже и хуже. Я выглядела ужасно. Мои друзья говорили:

— Оля, а ведь ты скоро умрешь.

Меня стал преследовать мучительный страх смерти. Я колола наркотики каждый день, и начала принимать транквилизаторы одновременно с наркотиками — чтобы хоть как-то облегчить этот страх. По ночам меня преследовали кошмары.

Я стала задумываться о смысле жизни и смерти. Я была неверующий человек. Когда я умру, я уйду в небытие, я — моя личность, мысли, чувства, порывы души, боль — все это исчезнет, растворится? В глубине души я никак не могла смириться с этой перспективой.

Наверное, во мне осталась любовь к жизни. Я смотрела на эту природу летом, деревья, дождь — и меня охватывала тоска: неужели скоро меня не будет, и это все исчезнет для меня? Я переживала за беременную собаку, помогала принимать у нее роды. Я ухаживала за этими щеночками, и через это ко мне приходило утешение.

Я начала искать какой-то помощи — мне было страшно одной умирать от наркотиков. Я много раз сдавалась в наркологические больницы, но после больницы я начинала употреблять, как правило, в первый же день, употребляла до полного истощения, и снова сдавалась в больницу. Но трезвая жизнь казалась мне невыносимой и бессмысленной. Я была совсем разбита и измучена. Я подумала в первый раз в жизни — а ведь есть верующие люди, они просят Бога о помощи, может быть, и мне попробовать? От полной безысходности я попросила Бога:

— Боже, я больше не могу, дай мне наркотики! Недели через три у меня появился такой запас наркотиков, которого мне хватило бы на год.

Мне не надо было больше беспокоиться о наркотиках. Но вскоре, по ночам, в тишине ко мне стали приходить угрызения совести. Я стала вспоминать, сколько же я зла причинила людям. Я понимала, что мое положение безнадежно, и у меня появилось желание хотя бы перед смертью примириться со всеми. Я съездила к одним друзьям, с целью извиниться и возместить материальный ущерб. Я устроилась на работу.

Я стала общаться с верующими людьми — христианами. Меня поразило то, что они приняли меня такую, какая я есть — безнадежную наркоманку. Они не требовали от меня ничего, и только предлагали мне помощь. Они говорили о бессмертии души, о жизни вечной. Я сразу приняла это, можно сказать, я это всегда знала! И вдруг, как-то само собой, я поверила, что Евангелие — правда.

Но отказаться от наркотиков я не могла. Мне становилось все хуже и хуже, никакого удовольствия от наркотиков я не получала, а употребляла для того, чтобы не чувствовать себя совсем плохо. Я боялась, что перед смертью я сойду с ума и превращусь в животное.

Странно, но на фоне всего этого ужаса я вдруг увидела странный сон — как будто я иду по аллее, огромные деревья, мягкий свет. И ощущение, что Кто-то меня очень сильно любит, обнимает меня своей любовью, и я почему-то всех-всех люблю, в моей душе нет зла, обид. Мне очень хорошо, тепло и безопасно. На фоне этого всего вокруг меня появилось столько хороших людей, искренне заинтересованных во мне. Они оказывали мне помощь и участие. Это было для меня совершенно непостижимым, неожиданным — я раньше и представить себе такого не могла...

Но продолжалась постоянная жуткая тяга, стрессы, истерики — у меня не осталось сил бороться с собой. У меня не было сил больше оставаться трезвой. Я интуитивно чувствовала, что эта попытка бросить наркотики — последняя. Я знала, что теперь все попытки закончены — у меня нет сил жить трезвой и я иду умирать. Но когда я употребила наркотик, вместо эйфории, подъема я ощутила черноту — из этого состояния я уже не смогу обратиться к Богу — я предала Бога и тех людей, которые так много сделали для меня. Я была в полном отчаянии. И тут меня как будто пронизала мысль: все, больше наркотики мне употреблять нельзя, чего бы мне это ни стоило. Затем я пережила как бы чувства матери — я увидела себя со стороны матери, я пережила в один момент ее чувства, как она теряет любимую дочь, эту боль, отчаяние, жалость — и невозможно ничего сделать. Я проплакала весь вечер, но это были слезы очищения. С того..

(О.Павел)

 

Проект очень нуждается в вашей молитвенной и благотворительной поддержке!